У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается
1 2 3 4 5
добро пожаловать! Последнее пристанище для каждого, кто тосковал по атмосфере канона и старого леса. Новая старая история котов-воителей. Рейтинг проекта — R.
почетные игроки
7.11 Стали известны результаты голосованияна почетного игрока и самых-самых за октябрь! Также, благодаря вашим голосам, на Последнем Пристанище очень скоро будет введена подарочная система! Скорее готовьте подарки на Новый год, он уже не за горами ;)
нужны в игру
!!! открыта регистрация во все племена !!!

cw. последнее пристанище

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » cw. последнее пристанище » эпизоды » in the pines


in the pines

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

little girl, little girl, don't lie to me - tell me where did you sleep last night?
in the pines, in the pines, where the sun never shines
will shiver the whole night through.

http://funkyimg.com/i/2Mpkw.png

http://funkyimg.com/i/2Mpkv.png

лощина & десять лун назад, смеркается————————————————————————————————«здравствуй, милая, уж не заплутала ты часом?»

+1

2

Стелясь в темноте, еле дышала, позволяя лапам отдрожать своё. Внутри сердце бешеной чечёткой скакало, бухая неритмично быстро, захлёбывая своим стуком спокойное и размеренное дыхание. Прядая ушами, осторожно поводила глазами, легко, еле слышно перенесла переднюю лапу вперёд, наступая в белое облако слежавшегося под голыми кустами снега, вливаясь в него, сливаясь с ним. В голове истошно стонали разорённые мысли.
«ГлупоглупоглупоГЛУПАЯИДЕЯ!»
Бешено работал нос, шумно втягивая живительный морозный воздух, сгущающий запахи сумерек и приближающейся кошки.
«Молчи-лежи-слейся-молчи-молчи-забудь-зачем пришла сюда-глупая-глупая-глупо...»
С трудом заставила умерить выдающее её с потрохами дыхание, резко открыла пасть, вываливая розовый язык, пробуя холод, пробуя снег прямо под подбородком, передёргивая плечами от обжёгших чувствительный орган снежинок.
Пульсация никуда не ушла, лишь притихла, затаиваясь, где-то в теле, токая в задних лапах и предхвостье. Белая короткая шерсть легко скрывалась в снежном холме, но вот серая предательски выдавала маскировку.
«Коготь знал всегда».
Голубые глаза расширились, заприметив спустившуюся в лощину фигуру. Воздух. Ветер. Наледь осторожно потянула носом, моля звёздных предков, чтобы они поменяли направление ветра. Она старалась забиться туда, откуда ничто не вымоет в атмосферу её запах, где ничто её не выдаст, но, видят предки, она...
«...глупая отвратная! Ужасная неповторимая идея, самая ужасная из всех, что приходили тебе в голову, Наледь!»
В сумерках шерсть незнакомки не сверкала золотом, как тогда у озера, при свете дня, но голубые глаза отказывались видеть правду. Вместо незнакомки (ли?..) молодая воительница видела кошмар всех кошмаров, ту кошку, что чуть не погибла от её лап, неумолимо-неотвратимо надвигающуюся прямо на неё.
«ПростиизвинипожалуйстаПОЖАЛУЙСТА!»
Страшно. Страшно.
Больше, чем страшно.
Стыдно.
Больно.
Больно.
Живая свидетельница её падения, живой ходячий труп, Наледь даже чувствует, как от неё пахнет - кровью, разложением, как от вздувшегося старого забытого барсуком или лисой недоеденного трупика животного, - и да, у страха глаза велики, но Наледь может поспорить с этим страхом широкими зрачками, впитывающими любой свет от сужающегося окна обзора, в льдяно-голубых глазах.
Когти выпускает интуитивно. Чем ближе её страх, чем ближе та, что пришла по её душу, тем больше тает уверенность в собственных силах.
И крепнет желание жить.
«Прости, пожалуйста, ПРОСТИ!»
Рта не в силах открыть.
Так и лежит: слишком видимая, слишком заметная, слишком напуганная, чтобы дёрнуться. Заворожённо-зачарованно, испуганно-стыдливо, прижав уши к затылку, расширив до стеклянного безумия глаза.

Отредактировано Наледь (27-10-2018 19:39:44)

+4

3

[indent] Опалённая от ледяных северных ветров щурится, но не отворачивается: подставляет им лицо, приветствуя как старых добрых друзей [где же вы были, родимые, в каких краях?], и позволяет белоснежным хлопьям осесть на пёстрой шкуре и ресницах. Моргает часто, трясёт головой, дёргает ухом и ступает по уже плохо различимой тропинке - снег чужие следы заметает за несколько часов, а лапы проваливаются под толстый слой мягкого покрывала, что достаёт практически до живота. Опалённая шею вытягивает и лапу переднюю поджимает, втягивая морозный воздух: кажется, белка. И правда - сидит в корнях, как ни в чём не бывало, роет что-то, копошится, совсем не обращая внимания на приближающуюся опасность_смерть, а потом уже поздно становится. Острые зубы и когти впиваются в зверька, придавливая к земле; негромкий цокот, а затем тишина, лишь хлопанье крыльев взлетевшего с соседнего дерева снегиря эхом разносится по лесу, пока совсем не исчезает.
[indent] Добытая дичь остаётся лежать там же, где была поймана - для отвода глаз Опалённая всё на охоту спишет; на деле же просто хочет побыть одна. Послушать истории ветров, услышать шёпотом леса и среди хаотичного падения увидеть замысловатый танец снежинок. Вьюга расскажет ей о предстоящих морозах, деревья во сне наполнят окружающее пространство хрустом своих ветвей [им наверняка снится тёплые дни], а уходящее солнце попрощается раньше обычного, уступая свой трон на небе бледному диску луны. Опалённая всё это выслушает в полной тишине, побудет наедине с природным шёпотом ещё немного и вернётся, как ни в чём не бывало, полная новых секретов и тайн, известных лишь ей одной. Их она всегда копит_прячет где-то в груди, бережно складывая во мшистую канаву, и никому не показывает.
[indent] Но всё это вдруг прерывается - чужим запахом, несвойственными лесу звуками и, кажется, страхом (?). Опалённая щурит светлые глаза, по сторонам смотрит внимательно, пристально, и спотыкается взглядом о чью-то небольшую фигурку, прячущуюся в сугробе. Опускает голову, прижимает уши в голове и медленно двигается к ней: кажется, пахнет сумраком. Не тем, что уже опускался на лощину, но племенем, а потому следует быть осторожной. Подходит чуть ближе и замирает, выпрямляясь в прямой осанке, и до слуха словно долетает быстрое биение сердца.
[indent] - Эй, - зовёт сначала тихо, делая ещё несколько осторожных шагов. Никакой реакции. Может, случилось что? - ты в порядке? - снова тишина. Опалённая хмурит брови, дёргает хвостом и отряхивается, скидывая с себя излишек белого: чёрно-рыжей ей быть куда привычней_комфортней. Снова принюхивается и уже абсолютно точно уверена, что кошка перед ней принадлежит теням, вот только выглядит уж больно молодой, чтобы бродить по таким дальним местам в одиночку. - тебе помочь? - ровно, спокойно, время от времени озираясь по сторонам, словно из-за дерева вот-вот кто-то выскочит [вдруг засада], а потом и мышцы невольно напрягает, готовая в любой момент сорваться с места то ли на возможного противника, то ли прочь отсюда, как можно дальше, так и не успев дослушать легенды о неизведанных краях.

Отредактировано Опалённая (28-10-2018 15:26:34)

+4

4

Голос. Зовущий, окликающий, вопрошающий.
«НетнетнетНЕТМЕНЯЗДЕСЬ!»
Прикрыв глаза (пусть и страшно до жути), старается ещё лучше спрятаться, замаскироваться, не блестеть голубизной в тёмном снегу, глубже вплавляется в сугроб, спиной становясь его холмом, и - молится, молится, молится, - но не звёздным предкам, а иллюзорным надеждам и ожиданиям.
«Нет-меня-нет-меня-нет-меня», - отстукивает сердце, отстукивают зубы, отстукивает сознание, и закрытые глаза веками молят приближающуюся фигуру об этом: смотри, смотри, я спряталась совсем, окончательно и бесповоротно, разве видишь ты меня теперь, разве видишь? Нет, нет, конечно, нет, это не я, я - это снег, я - это ветка, упавшая в снег, я - это ничто, просто не-кошка, просто сугроб, свалявшийся здесь из воющих и рвущих метелей
                    (Метелинка)
                            и у сугроба не может быть ничто в порядке, конечно, это ведь сугроб, что у него может быть в порядке? Не растаял - и слава предкам; остался спрятанный под голым кустом боярышника, невидимый для палящего солнца Зелёных Листьев - и слава предкам; остался невидим для кота или дичи, прячущейся от кота - и слава предкам.
Наледь легонько приоткрывает глаз, щёлочкой, и сердце истерично грозит прямо сейчас перестать биться: кошка, ужас лощины, ещё ближе, и в глазах - уже видны глаза - сплошные вопросы, - нет, сплошное желание, - верно, желание! - её смерти, её души, посмевшей нарушить Воинский Закон.
Хочется хлюпнуть носом, уткнуться в шерсть Лебединой, просить маму защитить, но даже Коготь не мог заставить её это сделать - а ведь часто Наледь физически находилась на грани жизни и смерти. И вот что теперь, почему эта одиночка, которую она справедливо прогнала с земель племени Теней, вызывает холодящий ужас, истеричный ужас, жаждущий её фибрами души ужас?
Боится напасть. Всё ещё верит, что её не видно, крепко зажмуренные глаза должны спасти, - да, верно, чем крепче жмуришься, тем быстрее тает призрак-видение-смерть, верно?
Верно?
Ну пожалуйста, пожалуйста, предки, пусть будет верно!
«Уйди-уйди-уйди-уйди», - настойчиво просит призрака, трясясь от ужаса и холода в сугробе. Уши прижимает всё больше, веки сжимает всё плотней, внутренности переворачиваются всё сильней.
И напасть боится. Нет-нет, пусть сначала подойдёт ближе
                      (уйдёт)
                               а там уже, - верно-верно! - там уже она скажет этой золотистой одиночке, что она не хотела, - предки свидетели! - не хотела, не хотела взрезать ей живот когтями, не хотела идти по кровавому следу, ведя Когтя, не хотела той стычки с белоснежным и тонкомордым одиночкой, не хотела быть посвящённой в воители из-за трусливой храбрости, нет-нет, - Н Е   Х О Т Е Л А!
Вскакивает резко, игнорируя все вопросы. В чужом голосе не слышно золотистую одиночку, но сбросить оковы страха, оковы увиденного страха не может: вот же она, перед ней, рядом с ней, ещё по сторонам озирается, точно своего друга ждёт, потому что
                      (засада засада засада)
                            сейчас нападёт, просто старательно делает вид, что хочет помочь-спросить-поинтересоваться, но нет, она хочет отомстить, как дух мщения, как в тех страшных снах, в которых от неё Наледи никак не убежать, и каждый из них реален настолько, что просыпается на новой подстилке под боком сестры в поту, вымораживающим из собственной шкуры.
Слишком рядом, слишком рядом.
Сама не понимает, что ей двигает, но вдруг резко вскакивает, сбрасывая снег, текущий по шкуре точно водопад шумный, бросается вперёд (откуда только сила в трясущихся и подгибающихся лапах), с криком-шипением-воплем боли бросается на золотистую одиночку, старательно пытаясь защититься-убежать сразу от неё, но страх давит сильнее: бьёт со всей силы по морде, кричит-ревёт в голос, и всё ещё видит перед собой ту, которой здесь нет.

Отредактировано Наледь (28-10-2018 17:35:39)

+4

5

[indent] С каждой секундой небо всё темнее становится и сумрак сгущается. Опускается на лес тяжестью, прочно хватая макушки сосен в свои когтистые лапы, и вот-вот до спины достанет, отзываясь россыпью мурашек на теле. Опалённая всё смотрит по сторонам, подвох-союзников найти пытаясь, но видит лишь абсолютную белизну, да кору древесную, снегом покрытую. Ни движения постороннего, ни звука, ни-че-го, сплошная тишина, разрываемая чужим сердцебиением [прятаться надо лучше, милая]. Опалённая шаг навстречу делает, ещё один, ещё, совсем уж близко оказываясь, и замирает на месте, шею вперёд выпрямляя. Блуждает взглядом по сугробу-кошке и ждёт всё ответа, но не получает; неужто умерла? Насмерть замёрзла. Беда.
[indent] Секунда - доля секунды, - и спрятанная фигура вперёд бросается. Кричит яростно, громко, заставляя отступить назад - недостаточно далеко, чтобы оказаться вне досягаемости, достаточно, чтобы чужая лапа прошлась по морде. Опалённая от неожиданности сделать ничего не успевает: жмурится, глаза закрывая [ослепнуть совсем уж не хочется], да подставляет щёку пёструю. Кожу жжёт неприятно от когтей, и на ней полосы остаются, но не глубокие - заживут, даже шрамов не останется, - и Опалённая морщится, пока у самой из глотки недовольный мяв вырывается.
[indent] [ угроза-опасность-враг. ]
[indent] Для размышлений времени нет, и Опалённая тут же кидается навстречу, не мешкая и не теряя времени: бьёт затылком под подбородок, опрокидывает на спину и сверху нависает, будто над жертвой. Лапами сильнее к земле придавливает, давит на грудки, когтями в мягкое тельце впиваясь, уши к голове прижимает и шипит, маленькие острые клыки в хищном оскале обнажая. Сердце в груди отбивает бешеный_неровный ритм, трепыхается словно пойманная рыбёшка, выброшенная на берег реки, и зрачки округляются так, что не глаза у неё вовсе - бездны. Поглощающие_пожирающие_утягивающие. Чернее ночи, чернее темноты, чернее чёрного // под стать окрасу. У Опалённой кровь в ушах стучит: переносит весь свой вес вперёд, зарывая незнакомку в снег, и топит её, топит, вдавливая в белоснежный сугроб [под стать её окрасу], и взгляда не моргающего с синевы напротив не сводит. Зверь внутри шепчет - нет, рычит, - в самое ухо: давай же, Опалённая. Разделайся с ней, Опалённая. Чего же ты медлишь? В клетке железной по-кругу ходит, словно тигр, и твердит всё «выпусти-выпусти-выпусти». Но та застывает, противоречием объятая, и ждёт чего-то [не чуда ли?], а потом и вовсе шерсть дыбом вставшую опускает, разглядев, наконец, все очертания вдоль и поперёк. Она ведь совсем ещё юная, неопытная, едва переселившаяся в палатку воителей, и такая напугано-растерянная. Совсем ещё невинная [невинная ли?].
[indent] - Успокойся, - как можно более ровно выговаривает, спокойно, холодно, и сверлит глазами-малахитами, но не отпускает пока. - только без глупостей, - наклоняется ниже, щурится и дыханием чужое ухо обдаёт: голос становится совсем привычным, вкрадчивым, и зверь внутри снова на цепях оказывается, на стенах глубокие швы-царапины оставляя. Опалённая чуть ослабляет хватку и в сторону отходит, но по-прежнему остаётся достаточно близко - так, чтобы при необходимости юницу снова спрятать в снегу [она ведь так этого хотела]. - что это было? - что здесь делает - не важно. Кто она - по сути, тоже. Важно лишь то, что одним своим поступком-выпадом эта незнакомка может большие беды на оба племени навлечь, реши Опалённая придать столь незначительному инциденту огласку.

+5

6

Оглушает её внезапно, выбивая звёзды силой удара в подбородок; голова с хрустом откидывается назад, Наледь орёт - страх выпускает из лёгких, так громко, так яростно, что сейчас все одиночки сбегутся на неё, - мстить-мстить-мстить, один за всех и все за одного, - и беспомощно, жуком опрокидывается в снег, на спину, открывая уязвимый живот. Орёт от ужаса, орёт от осознания того, что всё возвращается, верно, всё возвращается в троекратном размере, так почему же
                   (Коготь)
                           не всем возвращается, а только ей?
Морда прямо над ней - скалится. В одно мгновение Наледь видит и золото рыжей шерсти, и медовый янтарь глаз полосатого, и рык, рвущийся из чужой груди, добавляет каскадов иллюзий: новый, третий, невидимый участник пришёл-появился, пожрать её душу, её разум, её верность Воинскому Закону.
«Глупо было приходить сюда сегодня».
Глупо вообще было сюда приходить.
Почему глупая (глупо-глупо) мысль опять в голове бьётся, пока чужие когти кромсают и терзают, превращая снег и белую шерсть в лоскутно-красную?
Сучит лапами бессмысленно, скоро от неё ничего, ничегошеньки, не останется, и золотистая одиночка-полосатый наставник-беломордый узник уйдёт отсюда, спрячется новой страждущей страха тенью, поджидающий жертву, снова будет терзать-убивать полукровку, нет, грязнокровку, посмевшую явиться на этот свет, посмевшую войти в запретную лощину, посмевшую нарушить границы племени и уйти в неизвестность, искать неизвестность, с целью неизвестной.
Воет, продолжая пытаться когтями задеть, выцарапать глаза, отвадить от себя клыкастую пасть, так и тянущуюся к ней с любезным кровавым-слюнявым поцелуем, и горящие глаза - рыжие огоньки, затягивающие, выманивающие душу, бросающие на тот свет, к предкам и прародителям,
                   (нарушившим Воинский Закон)
                           охраняющим котов земных, котов воинственных, котов, охраняющих границы и целостность Воинского Закона.
Снег ушах, снег в глазах, снег в ранах; чужой вес ощутимо-реально давит, распрямляя позвоночник, но когти уже перестали рвать. Захлёбываясь страхом, рычанием, Наледь всё не видит-узнаёт ту, что перед ней; многоликая кошка меняет личину одну за другой, и даже голос - голос, велящий успокоиться, - снова разделяется на два, - нет, три, - нет, снова больше, неподсчитываемо больше голосов, - и зрачки расширяются, когда смаргивает снег, когда видит склонившуюся в опасной близости морду, заставляющую учащённо биться сонную артерию - такую лакомую и такую заметную, - заставляющую пульсировать живот, боящийся крови, боящийся острого когтя, вскроющего её, - и затем вдруг тяжесть исчезает.
                   Наваждение исчезает.
Дышит часто-часто, не в силах поверить, не в силах пошевелиться. Осторожно дёргает лапами, проверяя чувствительность; поводит плечами - окровавленными, продырявленными, - и снова встаёт резко, используя все силы, на четыре лапы, прячет живот, уши сравнивает с головой, с опаской смотрит на кошку рядом с собой. Видение живуче, видение не хочет отпускать, но реальность, подкрашенная сумеречной правдой, говорит: не она.
- Ты не... - глупо произносит, задыхаясь хриплым осознанием, готовая жрать собственные лапы от того, как глупо себя вела.
«Потому что всегда глупая, всю жизнь глупая».
Грудь ходуном ходит, лапы дрожат, Наледь подкашивает, и она садится в промятый собой снег, медленно и старательно обвивая тонким хвостом лапы, не обращая внимание на боль от ран (привыкла), с опаской смотрит на трёхцветную кошку. Трёхцветную.
Дышит её запахом. Грозовым запахом.
- Я - прости, - не знает, как себя вести; в голове ещё ничего не сложилось, просто накатывает облегчение, которое говорит - твердит - что что-то обошлось. Что она не умерла от страха, не умерла от чужих когтей, не умерла от стыда, пусть и Коготь, узнав об этом, цокнет языком, медовым янтарём обжигая, напоминая о её слабости, её глупости, присущей грязнокровке.
- Думала, ты одиночка, - совсем не к месту истеричный хохот - сначала давится им, а потом с облегчением выпускает наружу, пусть и не сказала ничего смешного.

+4

7

[indent] Сопротивление оказывается тут же подавлено; проще - Опалённая на него внимания не обращает. Игнорирует, не распыляется: она старше, она сильнее, она свирепее, а монстр внутри неё куда опасней. Приковывает к ледяной земле чужую фигурку не только лапами, но и взглядом, что давит хуже камня, и ни на мгновение хватку не ослабляет [это ведь может сулить бедой]. И, в конечном итоге, юница сдаётся. Мякнет, поддаётся и почти уже дёргаться перестаёт; только смотрит с каким-то вопросом, каким-то удивлением, будто увидела - кого? что? - призрака-видение-воспоминание. Опалённая видит это в её глазах, Опалённая знает это, потому что сама такой была. Напуганной, подавленной, загнанной, видящей во всякой прячущейся тени отголоски былого, прошедшего, того, что позади осталось, и чего уже не вернуть. Иной раз искала намеренно, целенаправленно - только бы ещё раз увидеть-коснуться, всего разок [самый последний].
[indent] [ тех, кто собою червей давно кормил. ]
[indent] Но ведь она-то сама не мираж, не эфемерный образ и не галлюцинация - вот же она, живая, практически целая стоит здесь, перед какой-то незнакомкой, и сама теряется в догадках не меньше её. А точно ли живая? Не погибла ли часом? Дёргает ухом, отгоняя бессмысленно-необоснованные сомнения, больше напоминающие котячий лепет, и сама себе твёрдо говорит «живее всех живых». Попахивает каким-то помешательством. Временным, но вполне осязаемым.
[indent] Юница перед ней - странная. Непонятная. Сумасшедшая (?). Настроение её меняется со скоростью ветра в холмистых равнинах; вот она смотрит большими глазами-озёрами в страхе, а вот уже смеётся заливисто и громко. Её хохот разносится по лощине, подхватывается воздушным потоком и улетает куда-то в поднебесье [невиданные дали], а сама она остаётся стоять перед Опалённой, всё ещё растерянная и несобранная, будто на части только что рассыпалась, потеряв их в мягком снегу.
[indent] Опалённая вскидывает бровь, чуть наклоняя голову в сторону, и смотрит сверху-вниз изучающе, пристально, почти пожирающе. Скользит по очертаниям морды взглядом, задерживаясь на таких голубых глазах, осматривает шею, плечи, грудь, и видит, что последняя вздымается часто_сильно // ещё видит проблески алого. Всё ещё нервничает. Всё ещё боится. Всё ещё не в себе. Опалённая хмыкает тихо под нос, облизывает тонкие губы, будто невидимую кровь с них убирая, и дёргает ухом. Вот оно как, значит. А чего же ты, милая, пошла тогда сюда? Чего же так сильно испугалась? Не рано ли тебе воительницей зваться, раз падка ты на столь бурный испуг? Сидела бы себе в палатке у матушки_отца_наставника под боком, грелась, да носа своего не высовывала за пределы лагеря. В следующий раз ведь и одиночка подобраться может, и то ошибкой-невнимательностью уже не будет.
[indent] Опалённая, впрочем, её словам смутно верит, но сдирать запёкшуюся кровь с раны не стала - ни к чему. Глубоко вдыхает, наполняя лёгкие морозным воздухом, и садится вслед за юницей, наспех пригладив шёрстку на груди розовым языком. Теперь уже совсем успокоилась, теперь уже сердце стучит ровно; опасности больше нет.
[indent] - Неужто запаха не почуяла? - с явным сарказмом-иронией произносит, но внешне остаётся совершенно спокойной. - может, не стоит одной по лесу гулять? Тем более в такую погоду. Тем более вечером, - озирается по сторонам одними глазами и вслушивается: ничего необычного, слышно только, как лес живёт, да снег с ветвей на землю охапками падает от собственной тяжести. - или ты заблудилась? - светлые глаза щурятся испытывающе, и Опалённая вперёд поддаётся. Они ведь совсем одни здесь, ни души поблизости. Наткнись сумрачная на лису_барсука_одиночку в действительности - легла бы костями и утонула в том самом сугробе, и нашли бы её лишь по весне.

+4

8

Успокоиться трудно. Сердце всё повизгивает, на каждой движение напротив заставляет откликаться дрожью по всему телу; голубые глаза, суженые до щёлки смехом, остро следят за кончиками чужих ушей (не в силах смотреть прямо глаза-в-глаза), смех всхлипами-хрюканьем всё рвётся и рвётся - буквально рвётся и рвётся, каждый раз слабее и тише предыдущих, - тихонько отпускает-успокаивает, приходит в себя, загоняет внутренних демонов в подкорку, откуда они случайно вырвались.
Движение напротив - очень приземлённое, очень знакомое, говорящее о том, что сумерки кончились. То, что было в сумерках, тоже кончилось. Исчезло наваждение, оставляя после себя схлопнутую пустоту, заполняющуюся осторожно крадущейся реальностью, до этого лишь выжидавшей своего момента.
- Ты не пахла, - с трудом, отсмеявшись-отзвенев, пробормотала Наледь, понимая, как звучит со стороны. Она умолкла, пытаясь исправиться, исправить себя, собраться с силами-мыслями, и завертела головой из стороны в сторону, отмечая и склоны лощины, и голые кусты, прятавшие её, и собственные следы, выдающие её с головой, и кровавые отпечатки фигур в снегу, валявшихся, терзающихся, воющих, пытающихся найти себя, прийти в себя.
- Ветер не там, - всё ещё говорит ломко, бессвязно, не успевая за успокаивающимися мыслями, сбитыми до этого в кучу, как овцы, - не в мою сторону дул. Неудивительно, что ты меня почуяла.
Ещё вздыхает, ещё, приходя в себя. Снова тянет носом Грозовой запах, проверяя, успокаиваясь, что наткнулась на своего, то есть практически своего, знакомую-незнакомую соседку лиственных лесов, чистокровную хранительницу грома и молний, образующих грозу бушующую, и вспоминает, где могла видеть трёхцветную шкуру, как зовут, встречались ли на Советах?
Как жаль, что её всегда интересовал Ветер.
- Даже метель мне не помеха, - снова давится смехом; другая одиночка, бело-бурая, спрятанная в пещере за водопадом, и запах Штормогрива, греющий, волнующий, заставляющий давиться ревностью и желанием.
Что ж она за кошка такая, помнящая одиночек лучше соплеменников?
- Нет, - мотает головой, подтверждая слова, из стороны в сторону, морщится, задевая раненое плечо, осторожно лижет, приводя в порядок. - Нет, я шла по следу, - чувствует, что надо объясниться: эта просто так не отпустит. Не поверит - возможно, но после слов - тех, что реальность на место ставят, - отпустит.
- А ты сама? Что здесь забыла?
Вопрос звучит грубо и неотёсанно; Наледь хмурится, кусает губы, утыкает голубой взор в снег.
- Спасибо.
Спасибо, что не она. Спасибо, что не продолжаешь терзать. Спасибо, что остановила кошмар. Спасибо, что не давишь.
- Я тебя... - неловко поднимает лапу и поводит около своей щеки, - не сильно?
Боль последний раз причиняла той одиночке, золотистой.
И больше никому.
Физическую - никому.

+5

9

[indent] Голос звучит ещё неуверенно, подрагивает и гнётся_ломается под напором эмоций [их остатков]; слова дрожат, словно рябь на воде от брошенного случайно_намеренно камня, а настроение скачет белкой по ветвям, ни на одной ни на минуту не задерживаясь. Смех сначала кажется диким, после - непонятным, после - раздражающим. Опалённая отводит уши в сторону, но сама не отворачивается, не решая прерывать контакт глаз [безответный]. Такую из вида лучше не выпускать, а то мало ли. Всякое ведь возможно; внешний вид бывает обманчив. Чего только стоит хорошо поставленный удар, а ведь по ней и скажешь, что постоять за себя может, и дело вовсе не в возрасте.
[indent] - Скорее уж не тебя, - не сдерживает лёгкую усмешку, и, чуть погодя, поясняет: - страх, - больше ничего не говорит. Ни о слишком громком биении сердца, ни о сбивчивом дыхании и вздымающийся грудной клетки, шевелящей снег // всё пустое [что-кто же тебя так напугал, деточка?]. Её оправдания какие-то через чур несвязные-неправдоподобные, но Опалённой, откровенно говоря, плевать. С какой стати её волновать это должно? Здесь не граница, и тем более не территория племени, так с чего ей вообще нужно знать какого Звездоцапа эта юница здесь делает? Ответ лежал на поверхности, там, где грозовая не искала, по обыкновению ныряя сразу в самую глубь внутреннего колодца: любопытство, только и всего.
[indent] Смотрит куда-то за фигуру напротив: снег с земли небольшими завихрениями поднимается, кружит в невесомости, непредсказуемую траекторию вырисовывая, а ветер гуляет меж деревьев и каменных изваяний, то и дело жалобно-угрожающе завывая. Того и глядишь вот-вот пурга разыграется, и добраться до лагеря станет куда тяжелее, как и отыскать раннее пойманную белку. Сейчас и без того каждый кусок мяса на счету, а лишнего не бывает. Не у котов-воителей.
[indent] - Правда? По какому? - спрашивает почти с интересом [он и правда присутствовал], переступает с лапы на лапу и тонким хвостом их обвивает, тряхнув шеей. «Скорее уж чьему» - проносится где-то на заднем плане в сознании, и варианты ответов тут же подставляются самопроизвольно // они кажутся слишком очевидными.
[indent] Ох ты, а это что такое? Под шерстью, кажется, колючки-шипы скрываются, полосуя фразами-словами - Опалённая кривит уголки губ и подмечает, что не так уж эта особа и проста, как может показаться, и что, возможно, когда-нибудь ей когти могут не понадобиться, чтобы резать кого-то. Но то будет потом, не сейчас, это умение придёт к ней со временем, разовьётся и укорениться, как бы она тому не противилась [строптивая], ныне это всего лишь защитная реакция. Но время всегда берёт своё, хочешь ты того или нет - тебя и не спросят даже.
[indent] - Охотилась, гуляла, думала, - перечисляет сухо, пожимая плечами, а юница вдруг взор свой тупит под лапы и лепечет ненужное-неподходящее сюда слово. Вопросительный взгляд, тихий вздох и прикрытые на секунду глаза - кажется, они не с того начали. Попробуем сначала? - не за что, - сама выговаривает как-то нерешительно, совершенно не понимая на что отвечает, но отвечает, а уточнять, пожалуй, не стоит. Много ли котов ей встречались, что после причинения вреда говорили «спасибо»? Или за что она благодарит? Странная. Диковинная. Совсем на сумрачную воительницу не тянущая, но тем и интересная.
[indent] После вопроса морщится, кривя подраненную щёку, и чувствует пульсацию_жар от раны исходящие. Которая эта по счёту? Десятая? Пятидесятая? Сотая? Звездоцап его знает. Слишком много уже было, слишком много ещё будет - Опалённая и пол жизни не прожила [она надеялась], и не раз ещё ей на память такие вот подарочки-напоминания оставят, так что толку о всего лишь очередном помнить.
[indent] - Пройдёт, - облизывается, будто пытаясь дотянуться языком до порванной плоти, и всматривается в грудь юницы. - ты как? - звучит чуть более мягко, с едва уловимыми нотками сожаления в голосе. - в порядке? - шерсть у той густая, пышная, а значит не так уж и сильно достаться должно. Погано только, что в лагерях всё равно объясняться придётся.

+5

10

Страх.
Рот открой - и почувствуешь его; вся лощина пропитана-напитана страхом, текущим с её шерсти, точно бегущая вода; каждый снежный шаг, торопливо косо втоптанный, мелкий и неглубокий, кричит-вопит об этом страхе. Наледь ушами прядает, неловко за себя: вновь морщится, укушенная неосторожным словом, чётко характеризующим, вновь слышится голос Когтя, родной-издевательский, знающий, что его грязнокровка ни на что не способна.
Даже одиночку убить не способна.
И голос ни на секунду не смолкает; думала, что воительницей избавишь от него?
Как бы не так, Наледь, как бы не так. Лишь сильней и слаще он становится, с каждым днём всё больше взывая к себе, требуя внимания и толики прежнего уважения.
Сейчас вновь: какой след? Черепаховая кошка переступает легко, шеей трясёт, снежинки сбрасывая, а вокруг неё зеленым-зелено, жарища, пар от прогретой земли исходит, и кровавый след перед лисьей норой, в которой сверкает бешено затуманенными глазами лисица золотая, безымянная, беспринадлежная.
«Как думаешь, что будет, если пойти на эти звуки?»
Второй раз плошает, как однодневная ученица: след - какой след, кого вела она, пока не застыла в снегу, гонимая иррациональным страхом?
«Какой чудесный домик у нашей гостьи».
- Одиночки, - смех в груди улёгся, рыдать не хочется; говорит голосом своим обычным, тихим и спокойным, медленно-вдумчиво, изучая разноцветие напротив. - Границу нарушила, хотела объяснить ей, чтобы не совалась, - «сюда, ко мне, больше - никогда-никогда, - чтобы золота шерсти твоей не видела, глаз твоих, слов твоих не слышала, стали безразличной, чтобы ты жила с тем белым одиночкой, который прикрывал твою спину, и печали не ведала, забредая один на один против Когтя и таких, как я».
И снова еле слышно, в продолжение, лепечет:
- Спасибо, спасибо.
Не за что. Ещё одно «не за что» новый каскад благодарности вызовет, неостановимый от скрывающегося в расслабляющихся мышцах облегчения, от избавления оков разума; и Наледь кусает губы, благодаря предков, что Грозовая кошка всего лишь гуляла, охотилась, думала, избавляя от лишних подозрений.
Сложно видеть, как трёхцветная морщится: явный свидетель реального удара. Кровь на чужой щеке застыла, корочкой покрыв шерсть, и Наледь непроизвольно косится на свои плечи, застывающие наледью кровяной. Про это её спрашивают? Ничего, это - ничего. Раны страшней были.
- Замечательно, - уверяет Наледь и, вдохнув-выдохнув, палит скорострельно, - извини, пожалуйста, что напала. Решила предотвратить, как учили, защититься. Ты не скажешь? - осознание накатывает неожиданно: кровь была спутником постоянным её жизни, но никак не чужой.
       Скажешь.
             Пожалуешься.
Как жалко звучит. Это Наледи бы жаловаться, в своё время жаловаться, а не сейчас за других беспокоиться и ябед везде видеть.

Отредактировано Наледь (29-10-2018 11:59:44)

+5

11

[indent] Неловкость повисает в воздухе тугим жгутом. Опоясывает снаружи, сдавливает изнутри, все соки выжимая - Опалённая мнётся где-то в чертогах своего разума, пытаясь поймать из сплошного стремительного потока мыслей что-то дельное, что-то не такое уж и странное, но никак не может собраться. Нужные слова улетают птицами, ненужные липнут как репей на шерсть; мешают, царапают, раздражают. О чём вообще следует говорить в подобной ситуации? О чём в принципе следует говорить с такой, как она? Опалённая не знает [знает слишком хорошо]. Все эти вопросы_фразы шаблонные зазубрены и выучены наизусть как молитвы, крутятся на кончике языка и вылетают сами по себе, как по щелчку. Обычно. Сейчас встают костью поперёк горла.
[indent] Откашливается, словно в глотке першит, смотрит вокруг себя - одиночка, значит? Возможно. Пусть будет так. Не важно. Но одна и проучить одиночку; силёнок-то хватит, дорогая? Не больно ли много ты на себя берёшь? Перед кем так выслужиться пытаешься, что без кого-либо здесь оказалась, али просто промах [очередной] загладить стремишься? Опалённая щурится, сужает взгляд и с нескрываемым интересом впивается в сапфировые глаза напротив // занятная, однако, малышка.
[indent] - Думаю, тебе повезло, что ты всё же на неё не наткнулась, - конечно-конечно, определённо повезло: от неё бы только рожки да ножки остались, да клочьями шерсть разбросанная, утопающая в бело-красном снегу. Те, кто племени не принадлежат, коварные, злые, изворотливые, а иной раз и свирепые. Проще - дикие. Ещё проще - безумные. Сами по себе гуляют, знают то, чего племенным неведомо, и всегда - всегда, - готовы напасть [в этом, впрочем, есть что-то схожее]. Такие бы на этой красавице и места живого не оставили, уж больно лакомая добыча.
[indent] [ на этот раз всё обошлось, хвала небесам. ]
[indent]                но только на этот раз.
[indent] Темнота подкрадывается незаметно - дышит в спину, наступает на хвост и крадётся на цыпочках; вот-вот накроет собою целиком и полностью, в хлопок тени оборачивая. Опалённая голову кверху поднимает и выпускает изо рта клубы пара - первые звёзды уже зажглись. Сияют средь этой непроглядной синевы светлячками и словно манят к себе на свет, как мотыльков. Опалённой бы пройти к ним по воздушным потоках хотелось, да по облакам мягким. Коснуться носом, почувствовать тёплый холод [она знает, что такое возможно] и собрать опавшую пыль в лапы, чтобы спрятать потом под подстилкой и доставать, когда с пути собьётся. Снова. В который раз. Смотрит почти печально на эти недосягаемые маяки-блёстки и замечает всё новые, ей уже известные; Горлица рассказывала о них ещё в детстве. Глупая, глупая Опалённая, верящая во что-то несуразное, неестественное, абсурдное // но и в ней ведь этого полно.
[indent] - А надо? - какая-то странная почти_провокация; на деле - самый простой вопрос. Ответа не дожидается, всё смотрит вверх и даже головой не покачает, тихо выдыхая: - не скажу, - звучит вполне себе искренне и твёрдо [так оно и есть]. - это ведь ничейные земли, а ты просто защищалась, - пожимает плечами, мол, ничего такого ведь. И правда: совершенно обычная_простая ситуация, ничем не примечательная. Она не разглядела-запуталась-ошиблась, всего лишь собственную жизненность от мнимой угрозы защищая - разве это наказуемо? Отнюдь. Даже похвально. Смелая, раз первой напала. - между прочим, неплохой удар, - взгляд опускает, а голос смягчается, звучит чуть более тепло [не так холодно]. Есть в ней что-то такое притягивающее, что-то манящее и любопытное, интерес подогревающее. - может, проводить тебя до границы? - как бы что с тобой по дороге не приключилось, как бы тени невидимые в свои сети не затянули, как бы с пути не сбили.

+5

12

«Повезло мне
«Повезло ей».

Дыхания не слышно; больше не рвётся всхлипами, смехами, криком; утихло, покорившись сумеркам, и темнота сгущается над головой - буквально сгущается, в кой-то веки буквально, и не нужно в темноте этой проглядывать рыжие глаза да золотистые лапы, мельтешащие, спешащие ей навстречу. Тихо дышится, легко дышится; лишь слова, редко рвущие ткань реальности, заставляют сбиваться дыхание; и вот уж шепчет - больше себе под нос, чем кому-либо ещё, - шепчет, переозвучивая свои мысли, шепчет, точно всё ещё верит в то, что мыслями можно удержать на расстоянии.
                  (нет)
                         - Пожалуй, - соглашается внешне легко, в глаза всё не смотрит, отводит: всегда считала правдой слова, что отражаются чувства все в голубизне твоей. Не любит, никогда не любила, чтобы кто-нибудь смотрел вглубь и видел больше, чем положено, чем разрешается. Спасибо, нет, оставьте наедине со своими мыслями, со своими страхами, со своими бесами, позвольте грызться изнутри, душу рвя на части, позвольте тараканам бросаться на бастионы безумия разума, бегом своим взрыхляя бешенство, злость, ту темнолесовую любовь, ради которой бросилась с когтями к шее нарушительницы.
Пережидает-терпит; аккуратно глаза поднимает, косится на трёхцветие, сливающееся с подступающими всё ближе и ближе к серо-белым лапам сумерками, и невольно голову задирает вверх, стремясь разглядеть то же, что и Грозовая воительница. Что же там, что же?
Сверкают звёзды. Предки взирают вниз, каждый по очереди зажигается, да так ярко и близко, что прямо по носу бьют своим белым (ли?..) сиянием. Зрелище неописуемое, захватывающее, погружающее в себя; когда последний раз обращала внимание на мелочи, в жизни окружающие?
И тут - маняще, дразняще, приветливо-нравоучительно, красиво и правильно звёзды сверкают, и воители в них мёртвые видятся, отец зеленью глаз подмигивает, хваля свою смелую дочурку, грея сердце и душу, грея то, что давно уже не грели слова его.
«Пап».
Сердце тянется изнутри к нему; поднимается с места - более плавно, чем раньше, но всё равно руша в пути девственный снежный покров, - перебирается ближе к трёхцветной, садится рядом, буквально шерсти касаясь, и снова голову задирает вверх, продолжая следить неотрывно за звёздами.
Вечность готова сидеть.
Благодарности уж про себя шепчутся: слишком поглощена, удивлена увиденным открытием. Казалось бы, всегда предки над головой светят-встают по ночам, молочной полосой разрезая тёмное небо, и всё же очарованно-околдовано Наледь взирает на них снизу, с заметённой снегами земли, отражая небесный свет ледяными глазами, только сейчас.
- Предки... - не по имени зовёт, а просто восхищённо молится, взывая к единственно ведомым божествам, - как красиво.
С трудом отрывается от созерцания, дёргается от потеплевшего голоса, от похвалы, как от удара: не ждала. Хвалить за что её - за удар? Разве можно хвалить за такой удар, после которого сама в снег жуком завалилась, живот открывая противнице?
Греющая душу похвала, скребущая душу похвала. Слова приятны, а подтекст так и просится на переработку.
- Уже? - как-то удивлённо смотрит в зелёные глаза напротив, совсем рядом теперь: не понимает, почему за неё волнуется.
                  Волнуется?
                         Правда волнуется?
                                   А так можно?
- Может, посидим пока? - как-то робко-неловко предлагает, носом показывая в небеса, - я сказки знаю. Хорошие сказки.
Ещё чуть-чуть - совсем котёночком станет, привалится к трёхцветной шерсти, носом в неё зароется-заурчит, нежась и греясь, благодарная за звёзды показанные, за похвалу, за доброту душевную, за то...
                  за то, что не она.
                         Всё ещё не она. Совсем не она. Никогда не она.
                                   О предки звёздные, справедливы пути ваши.

Отредактировано Наледь (29-10-2018 20:48:16)

+5

13

[indent] Сказочно. Волшебно. Магически. Ореол колдовства нездешнего-божественного-мистического на плечи шалью кружевной ложится. Касается легонько телесности, оставляя россыпь мурашек под шерстью, тихонько напевает на ухо ворожбу какую-то, повторяя как мантру [псалом], и говорит «останься».
                        «побудь ещё минуту. всего мгновение. разве это много?»
                                                // «чертовски мало.»
[indent] И Опалённая сдаётся: рушит все внутренние преграды, стены, барьеры и замки; разбирает их на камни. Камни - на крошку. Крошку - на песчинки. Засыпает ими рвы бездонные с крокодилами кровожадными, и напрочь всякую защиту отключает как по мановению. Броня дрожит, воет, покрывается паутинкой трещин и звенит [проще - ослабевает], но всё ещё до конца не сходит. Привычка. Вдолбленное в голову правило. Заповедь непреложная, незыблемая, что насквозь нутро собою пропитала, из-за которой внутри чуть холодней, чем в Арктике. Опалённая слишком долго времени в ней провела [пару вечностей], и способность хоть что-то выражать почти потеряла, став с инеем и зимой неразделимой. Одним целым. Единым. Это время - её время.
[indent] [ нельзя лететь к свету - растаешь. ]
[indent] Чужое касание всё равно, что пожар. Охватывает жаром, бьёт по рёбрам и заставляет глотать воздух. Но всё внутри - глубоко внутри, не внешне, нет, - внешне же полное спокойствие. Непривычно и странно, но отчего-то хорошо: косой взгляд на белый силуэт рядом, и Опалённая вдруг ловит себя на мысли, что ей бы звёзды на шкуре очень пошли. В хорошем смысле, конечно же. Ей к предкам ещё рано. Сумрачная на небо заворожённая глядит, словно и не видела этих огоньков никогда раньше [не замечала (?)], а сейчас вдруг открыла для себя совершенно новый мир; старый, но с другой стороны. Опалённая же к нему каждый день возвращается. Здесь ей комфортно, здесь нравится, здесь её место. Прощается каждую ночь и ждёт следующей встречи, ступая к уже знакомым местам по истоптанным тропам, и растворяется в бледно-голубом сиянии // льдистом цвете. Таком же, какие глаза у её спутницы.
[indent] Она говорит, что это красиво, и Опалённая соглашается. Расслабляет плечи, прикрывает веки и невесомо улыбается, удерживая внутри себя довольное урчание. Ведь никто не должен видеть чувств_эмоций, никому нельзя показывать, что в душе творится и в голове. Там потеряться слишком легко, если карту не иметь, а её и вовсе никогда не было - от греха подальше.
[indent] Такое простое «уже» звучит вопросом. Приковывает к себе внимание, заставляет вскинуть бровь и лукаво сощурится, опуская голову чуть ниже - так, что горки-лопатки выпирают больше обычного. И правда, разве им пора? Ещё чуть-чуть, ещё мгновение.
[indent] - Расскажешь? - пожалуйста. Опалённой правда послушать хочется, она ведь сама много историй слышала. От матушки, от тётушки, от леса-ветра-реки. Помнит их дословно - они звенят в голове соловьиными трелями, да первой капелью. Отражаются в каждом дуновении, в каждом первом луче солнца, в каждом снегопаде, и никогда не забываются. Но об этом Опалённая не рассказывает. Не таким, как она, но тем, кто ещё мал и верит в то, что другие назовут безумием-помешательством. Но здесь всё не так, иначе [снова] - может, и ей стоит открыть хотя бы одну великую тайну, пойманную когда-то когтистой лапой, и запрятанную в драгоценный ларец с остальными? Пожалуй. Но позже. Сейчас больше послушать хочется.
[indent] И снова взор к небу обращается. Считает звёзды, соединяет их в какие-то свои созвездия, вычерчивая карту неба, и нарекает каждое своим именем. Замысловатым и чудным - другие и не подойдут. Становится совсем уж темно, но пока ещё не достаточно поздно. Не достаточно, чтобы уходить прочь, и Опалённая остаётся. Туже окутывает лапы хвостом, приминает под собой снег передними лапами и в полной тише ждёт; только редкие дуновения ветра воют одиноким волком над головой.

+3

14

Соцветие рыжего, чёрного, светящегося в темноте зелёного магически успокаивают; Наледь ещё немного шевелится, придвигаясь ближе, вдыхая чужой запах, ещё раз, и ещё - последний, для полного успокоения; снова голову задирает, задумчиво кусая губу острыми клыками: что, что же рассказать? Она помнит столько сказок из своего детства; помнит пушистый материнский бок, её резкий, но неизменно добрый голос; помнит своё котёночье имя, означавшее - о, вот именно это и означавшее! Яростный ветер, множество снежинок, и ласку, и рьяную заботу, и отвратительно резкую и эмоциональную любовь, хлестающую тебя по щекам. Познавала всё на собственном опыте, когда стояла, прижавшись к каменной скале за водопадом, в той укромной пещерке, восхищаясь буро-белой красавицей и неистово завидуя её счастью, выражавшемуся всего лишь в одном очень любимом огнегриво-пламенном запахе.
Что же, что же рассказать Грозовой воительнице, чей зов, чей голос так сладок и умоляюще просящ; точёная морда снова поднимается вверх, и Наледь косит глазами, наблюдая за чужими линиями, за зеленью сверкающих глаз, за застывшим внутри желанием, распирающим грудь. Она чувствует-слышит-понимает всё это, буквально интуитивно, каждое лёгкое движение в этом снежном мире магии говорит о многом.
Что же, что рассказать из тех сказов, хранящихся в памяти? Звезда-отец, любимый, невероятный, потерянный, мягко касается своим светом её носа, барсучисто-заливисто смеётся и улепётывает от неё во все лапы, смешно переваливаясь с боку на бок. Рассказать можно и это: любой момент с семьёй лучше самой прекрасной и хорошо заканчивающейся сказки.
И всё же Наледь знает, нутром чует, что за сказка подходит снежной тьме, мягко подкравшейся к ним, позволяющей ярким звёздам освещать лишь двух кошек, задравши голову изучающих тёмные небеса. Потерянных-близких, найденных-украденных у жизни-племени-времени кошек, легко касающихся друг друга боками и ощущающими неизбывную магию понимания между ними.
- Любовь, - тихо выдыхает, тревожа воздух; тонкая струйка пара прячет слово в своих вихрах, поднимаясь ввысь, касаясь звёзд, заигрывая между ними метелью невидимой, неосязаемой, доброй, спокойной.
- Она родилась в племени, где ветер не мог обогнать даже малых котят, - старательно воспроизводит манеру речи матери, вторя ей, одновременно вспоминая её тёплые глаза, светящиеся чем-то непонятным для маленькой Метелинки. - И даже она могла обогнать его, пока верила в это, - тут Метелинка всегда приоткрывала рот, понимая, о чём хочет сказать мама. Конечно, всегда, всегда надо верить в себя и свои силы! Сколько бы после Наледь не вспоминала эту чудесную историю, столько находила скрытых посланий любимой матери своим драгоценным дочерям.
- Она ловила кроликов и соревновалась с ветром, играла с облаками и летала на высоких скалах, касалась ночью звёзд и слышала их пение, - таким всегда после представлялось своё невозможное детство-ученичество рядом с огнём, сжёгшим её душу и сердце.
- Но когда пришло время опериться и стать той, кем было предначертано, произошло ужасное: ей сказали, что больше она не может бегать наперегонки с ветром, - вздыхает, воспроизводя рвущиеся (зачастую - натурально) вздохи матери. - Главный покоритель ветров не позволил ей больше этого делать, и тогда кошке пришлось искать своё призвание там, где всё было абсолютно наоборот: в месте, где звёзды никогда не сказывали своих историй, в месте, где можно было соревноваться только с белками, в месте, где развесистые елистые лапы заменяли мягкость курчавых облаков, - только после обхода территории Подлёдная поняла, как выглядела территория Сумрачного племени на самом деле. Много пригляднее этого описания.
- Но покоритель тьмы верил в неё и позволил ей использовать всё своё мастерство, чтобы научиться жить в новом мире. Он помогал ей, любил, как родную дочь, и однажды подарил ей самое красивое имя на свете, - сомнений в этом никогда не возникнет. - Но это было не самое лучшее, что произошло с ней в елях. Всё на самом деле началось тогда, когда смоляной красавец обратил на неё внимание, - «А кто такой смоляной, мам?» «Как ваш папа, Позёмочка», - кончик хвоста ласково щекочет между ушей, - он знал, что она скучает по ветру и уже давно не умеет бегать так, как раньше. А она знала, что он совершенно не мыслит ни в том, ни в другом, и повела его знакомиться с ним. «Ветер!» - крикнула она, придя в поле колокольчиков однажды ночью. - «Ветер, я вернулась! Ты готов бегать с нами сегодня?» - звонко, совсем по-детски изобразила радующуюся кошку, - «И кого же ты привела с собой?» - низко-тягуче-могуче. - «Кот, который никогда тебя не знал. И я, мечтающая вновь тебя услышать». И в следующий миг она бросилась вперёд, неслась и неслась, пока не услышала позади крик ветра. «О, ты всё так же прекрасна, как и была до того, как покинула меня!» - вздыхает, пряча довольную улыбку. Любимая часть. - «Скажи мне, что же с тобой случилось, где ты была, почему меня покинула?» - спросил ветер, но кошка лишь покачала головой.
«Этого я не могу сказать тебе, милый ветер. Сегодня последний раз, когда мы с тобой видимся», - она прижалась к нему щекой, позволяя растаять ветреному коту, а затем обернулась к смоляному, только-только добежавшему до неё. - «Спасибо. Ты вернул мне то, чего мне не хватало больше всего на свете»,
- обычно здесь котята засыпали, и матери не надо было заканчивать свою историю. Наледь тоже смолкает, позволяя тишине вновь вернуться на прежнее место, обволакивая двух кошек собою.
Лишь много позже Наледь догадалась, о ком была эта история. После правды. После многих лун с Когтем. После покорившего её Штормогрива.
- Это моя любимая сказка, - шепчет Наледь, улыбаясь звёздам над собой. Стоит ли говорить, что больше никто из чужих её не слышал?

Отредактировано Наледь (12-11-2018 21:34:29)

+3


Вы здесь » cw. последнее пристанище » эпизоды » in the pines